Письмо татьяне яковлевой

В поцелуе рук ли,
  губ ли,
в дрожи тела
   близких мне...
В поцелуе рук ли,
  губ ли,
в дрожи тела
   близких мне
красный
цвет
  моих республик
тоже
должен
пламенеть.
Я не люблю
парижскую любовь:
любую самочку
шелками разукрасьте,
потягиваясь, задремлю,
   сказав -
тубо -
собакам
озверевшей страсти.
Ты одна мне
  ростом вровень,
стань же рядом
  с бровью брови,
дай
   про этот
  важный вечер
рассказать
по-человечьи.
Пять часов,
и с этих пор
стих
людей
   дремучий бор,
вымер
  город заселенный,
слышу лишь
свисточный спор
поездов до Барселоны.
В черном небе
молний поступь,
гром
ругней
в небесной драме,-
не гроза,
   а это
  просто
ревность двигает горами.
Глупых слов
  не верь сырью,
не пугайся
этой тряски,-
я взнуздаю,
  я смирю
чувства
отпрысков дворянских.
Страсти корь
   сойдет коростой,
но радость
неиссыхаемая,
буду долго,
  буду просто
разговаривать стихами я.
Ревность,
   жены,
  слезы...
ну их!-
вспухнут вехи,
  впору Вию.
Я не сам,
   а я
   ревную
за Советскую Россию.
Видел
  на плечах заплаты,
их
  чахотка
   лижет вздохом.
Что же,
мы не виноваты -
ста мильонам
   было плохо.
Мы
   теперь
   к таким нежны -
спортом
выпрямишь не многих,-
вы и нам
  в Москве нужны,
не хватает
длинноногих.
Не тебе,
  в снега
   и в тиф
шедшей
этими ногами,
здесь
  на ласки
   выдать их
в ужины
с нефтяниками.
Ты не думай,
   щурясь просто
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда,
   иди на перекресток
моих больших
   и неуклюжих рук.
Не хочешь?
Оставайся и зимуй,
и это
  оскорбление
   на общий счет нанижем.
Я все разно
  тебя
   когда-нибудь возьму -
одну
или вдвоем с Парижем.