Юбилейное

Александр Сергеевич,
разрешите представиться.
  Маяковский.
Дайте руку...
Александр Сергеевич,
разрешите представиться.
  Маяковский.

Дайте руку
Вот грудная клетка.
  Слушайте,
уже не стук, а стон;
тревожусь я о нем,
  в щенка смиренном львенке.
Я никогда не знал,
  что столько
тысяч тонн
в моей
   позорно легкомыслой головенке.
Я тащу вас.
  Удивляетесь, конечно?
Стиснул?
  Больно?
   Извините, дорогой.
У меня,
да и у вас,
   в запасе вечность.
Что нам
потерять
   часок-другой?!
Будто бы  вода -
давайте
  мчать, болтая,
будто бы весна -
свободно
   и раскованно!
В небе вон
луна
  такая молодая,
что ее
   без спутников
и выпускать рискованно.
Я
 теперь
свободен
   от любви
  и от плакатов.
Шкурой
   ревности медведь
лежит когтист.
Можно
  убедиться,
  что земля поката,-
сядь
на собственные ягодицы
  и катись!
Нет,
не навяжусь в меланхолишке черной,
да и разговаривать не хочется
  ни с кем.
Только
   жабры рифм
топырит учащенно
у таких, как мы,
на поэтическом песке.
Вред - мечта,
   и бесполезно грезить,
надо
весть
   служебную  нуду.
Но бывает -
  жизнь
встает в другом разрезе,
и большое
   понимаешь
   через ерунду.
Нами
лирика
в штыки
  неоднократно атакована,
ищем речи
   точной
   и нагой.
Но поэзия -
  пресволочнейшая штуковина:
существует -
   и ни в зуб ногой.
Например,
   вот это -
   говорится или блеется?
Синемордое,
  в оранжевых усах,
Навуходоносором
   библейцем -
"Коопсах".
 Дайте нам стаканы!
знаю
  способ старый
в горе
   дуть винище,
   но смотрите -
из
выплывают
   Red и White Starы
с ворохом
   разнообразных  виз.
Мне приятно с вами,-
  рад,
  что вы у столика.
Муза это
  ловко
за язык вас тянет.
Как это
у вас
   говаривала Ольга?..
Да не Ольга!
   из письма
   Онегина к Татьяне.
- Дескать,
   муж у вас
  дурак
и старый мерин,
я люблю вас,
   будьте обязательно моя,
я сейчас же
  утром должен быть уверен,
что с вами днем увижусь я.-
Было всякое:
   и под окном стояние,
письма,
   тряски нервное желе.
Вот
   когда
  и горевать не в состоянии -
это,
Александр  Сергеич,
много тяжелей.
Айда, Маяковский!
  Маячь на юг!
Сердце
   рифмами вымучь -
вот
   и любви пришел каюк,
дорогой Владим Владимыч.
Нет,
не старость этому имя!
Тушу
вперед стремя,
я
 с удовольствием
справлюсь с двоими,
а разозлить -
и с тремя.
Говорят -
я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н!
Entre nous...
   чтоб цензор не нацыкал.
Передам вам -
говорят -
видали
даже
двух
  влюбленных членов ВЦИКа.
Вот -
  пустили сплетню,
  тешат душу ею.
Александр Сергеич,
  да не слушайте ж вы их!
Может,
  я
   один
действительно жалею,
что сегодня
  нету вас в живых.
Мне
   при жизни
   с вами
   сговориться б надо.
Скоро вот
   и я
   умру
и буду нем.
После смерти
   нам
   стоять почти что рядом:
вы на Пе,
  а я
  на эМ.
Кто меж нами?
с кем велите знаться?!
Чересчур
  страна моя
   поэтами нища.
Между нами
- вот беда -
позатесался Надсон
Мы попросим,
  чтоб его
куда-нибудь
   на Ща!
А Некрасов
Коля,
  сын покойного Алеши,-
он и в карты,
он и в стих,
и так
   неплох на вид.
Знаете его?
  вот он
  мужик хороший.
Этот
нам компания -
   пускай стоит.
Что ж о современниках?!
Не просчитались бы,
за вас
полсотни отдав.
От зевоты
   скулы
  разворачивает аж!
Дорогойченко,
   Герасимов,
   Кириллов,
  Родов -
какой
  однаробразный пейзаж!
Ну Есенин,
мужиковствующих свора.
Смех!
Коровою
  в перчатках лаечных.
Раз послушаешь...
   но это ведь из хора!
Балалаечник!
Надо,
чтоб поэт
и в жизни был мастак.
Мы крепки,
   как спирт в полтавском штофе.
Ну, а что вот Безыменский?!
  Так...
ничего...
  морковный кофе.
Правда,
   есть
у нас
  Асеев
Колька.
Этот может.
Хватка у него
  моя.
Но ведь надо
   заработать сколько!
Маленькая,
   но семья.
Были б живы -
стали бы
   по Лефу соредактор.
Я бы
и агитки
   вам доверить мог.
Раз бы показал:
  - вот так-то мол,
и так-то...
Вы б смогли -
у вас
   хороший слог.
Я дал бы вам
   жиркость
  и сукна,
в рекламу б
  выдал
гумских дам.
(Я даже
ямбом подсюсюкнул,
чтоб только
  быть
   приятней вам.)
Вам теперь
пришлось бы
   бросить ямб картавый.
Нынче
  наши перья -
  штык
   да зубья вил,-
битвы революций
   посерьезнее "Полтавы",
и любовь
  пограндиознее
   онегинской любви.
Бойтесь пушкинистов.
Старомозгий Плюшкин,
перышко держа,
полезет
с перержавленным.
- Тоже, мол,
  у лефов
   появился
  Пушкин.
Вот арап!
   а состязается -
   с Державиным...
Я люблю вас,
   но живого,
а не мумию.
Навели
   хрестоматийный глянец.
Вы
  по-моему
при жизни
- думаю -
тоже бушевали.
  Африканец!
Сукин сын Дантес!
Великосветский шкода.
Мы б его спросили:
   - А ваши кто родители?
Чем вы занимались
до 17-го года? -
Только этого Дантеса бы и видели.
Впрочем,
  что ж болтанье!
  Спиритизма вроде.
Так сказать,
   невольник чести...
   пулею сражен...
Их
  и по сегодня
  много ходит -
всяческих
   охотников
   до наших жен.
Хорошо у нас
   в Стране Советов.
Можно жить,
работать можно дружно.
Только вот
поэтов,
к сожаленью, нету -
впрочем, может,
  это и не нужно.
Ну, пора:
   рассвет
лучища выкалил.
Как бы
   милиционер
разыскивать не стал.
На Тверском бульваре
  очень к вам привыкли.
Ну, давайте,
  подсажу
   на пьедестал.
Мне бы
   памятник при жизни
  полагается по чину.
Заложил бы
динамиту
   - ну-ка,
  дрызнь!
Ненавижу
  всяческую мертвечину!
Обожаю
   всяческую жизнь!